«Театр — мощное средство реабилитации»

Спектакль «Час восемнадцать» по своему резонансу преодолел масштабы события исключительно театрального: документальная фантасмагория о «деле Магнитского» привлекла внимание не только театралов, но и журналистов, политиков, публицистов. Для «Театр.doc» и документального театра в России в целом «Час восемнадцать» стал этапом: в истории о смерти человека в тюрьме авторы спектакля позволили себе отойти от принципиальной нейтральности и устроили суд над своими персонажами. Драматург, режиссер и директор «Театр.doc» Елена Гремина — о том, почему авторы спектакля взялись за эту тему, как собирался материал, и о том, как «Театр.doc» видит себя на современной театральной карте России

  • «Час восемнадцать»
    Фотограф Михаил Гутерман

  • «Час восемнадцать»
    Фотограф Михаил Гутерман

  • «Час восемнадцать»
    Фотограф Михаил Гутерман

— «Театр.doc» на сегодняшний день стал мейнстримом?

— Я никогда не чувствовала конфронтации между тем, что мы делаем, и театром в целом. Может быть, потому что как драматург я часто имела дело с большими государственными театрами, мои пьесы шли на больших сценах. Никакой особенной иерархии я не выстраивала, тем более что со временем все меняется. Мог ли кто-то пару десятилетий назад представить себе, что появится Гришковец, что он станет мейнстримом, коммерчески успешным театром. Раньше казалось, что коммерческий успех — это когда звезды приезжают с чесом. Завтра мейнстрим снова может изменить свое лицо. Мы живем в эпоху больших перемен, во время технологической революции, которую по масштабу можно сравнить с гуттенберговской.

За эти двенадцать лет, что «Театр.doc» существует, то искусство маргинальных фриков, которым мы занимались, вышло на сцены театров. Теперь мы уже можем позволить себе заниматься чем-то другим

— В чем это проявляется?

— Сейчас можно сочинять пьесу в ситуации, когда один соавтор сидит в Сиднее, а другой — во Владивостоке. Организовывая фестиваль, мы можем устроить скайп-конференцию и решить все проблемы. Конечно, это влияет на сознание. Поэтому что такое мейнстрим сегодня — сложно сказать. Каков критерий: продажа билетов, количество призов, влияние на людей… Понятие «среднестатистический зритель» — это фикция. Этот зритель, вероятно, не ходит в театр, а выбирает иные развлечения. По части развлечений театр неизбежно проигрывает более технологичным индустриям. Но театр — это всегда общение человека с человеком. А исходя из такого понятия, трудно понять, что такое мейнстрим.

— Тем не менее еще десять лет назад нельзя себе было представить, что вербатим вольется в репертуары государственных театров…

— Оказалось, что вербатим может быть одним из лиц зрительского, «для всех» театра. Например, на обсуждении городского вербатима Натальи Ворожбит и Андрея Мая в городе Черкассы вставали люди и начинали рассказывать свои истории. Спектакль в Вятке шел долго, с успехом, зрительски успешным был барнаульский вербатим «Деревни.net». Это интересный феномен. За эти двенадцать лет, что «Театр.doc» существует, то искусство маргинальных фриков, которым мы занимались, вышло на сцены театров — Театра наций, «Платформы», Школы-студии МХАТ. Теперь мы уже можем позволить себе заниматься чем-то другим. Я поставила «150 причин не защищать Родину» и буду вскоре ставить еще одну историю в том же духе, про стратегии жизни древнегреческих философов.

Театр — это то, что волнует, что пробуждает мысль; это то, что меняет хотя бы одного человека или дарит моменты коллективного переживания. Я могу скучать на спектакле одного из лучших режиссеров, холодно изучать все, что происходит на сцене, а могу заплакать на спектакле Всеволода Лисовского «Акын-опера». Там иммигранты, которые у себя на родине были художниками, а здесь работают на стройке, поют народные памирские песни и рассказывают о своей жизни. Сегодня наши зоны бесчувствия все больше. Сегодня одна новость всех поражает, а завтра про нее никто не помнит. Люди чувствуют все короче, а театр — это редкие моменты подлинного переживания. Для меня это и есть мейнстрим. А как выглядит и где находится театр, знаю ли я этих артистов — не важно.

— Документальный театр сегодня — это жанр или стиль?

— С одной стороны, это направление, с другой — это большой набор инструментария, который можно по-разному использовать. Как в любом жанре, все зависит от таланта, от мотиваций, от страсти автора. Документальный театр может быть инструментом. Например, вы получаете заказ на сериал про спортивные соревнования по лыжам в Обнинской области. И, чтобы написать историю достойно, вы встречаетесь с какими-то людьми, беседуете, то есть документальные техники помогают сделать индустриальную работу.

Сбор материала для спектакля — очень сложный процесс для автора, потому что материал тоже начинает собирать тебя. Когда делали спектакль «Час восемнадцать», этот материал меня изменил, я стала другим человеком. Но если ты не пропустишь собираемый материал через себя, не подсоединишься эмоционально, то ничего не будет.

— Когда «Театр.doc» только создавался, что было во главе угла — эстетическая позиция или содержательная?

— «Театр.doc» был организован потому, что у нас уже образовалось некоторое маргинальное сообщество с проектами, которые были никому не нужны. Тогда мы сняли подвал. Своими руками сделали ремонт. Это все стало возможным, потому что уже была сложившаяся компания драматургов. Когда мы остались без денег и не на что было провести уже объявленную «Любимовку», нам помог Юрий Погребничко и многие другие театральные люди. Тогда я поняла силу общности людей.

Сегодня наши зоны бесчувствия все больше. Сегодня одна новость всех поражает, а завтра про нее никто не помнит. Люди чувствуют все короче, а театр — это редкие моменты подлинного переживания. Для меня это и есть мейнстрим

— А как репертуар строился?

— Мне хотелось, чтобы это был не театр, а что-то другое, это получилось процентов на тридцать. Мне хотелось, чтобы это было сообщество людей нового типа, коммуна. У нас есть коллективная ответственность за театр, каждая группа обязана убрать все перед тем, как начнет другая, и у нас мало сбоев, несмотря на отсутствие денег и рабочих рук. Маленький заводик по производству театральных событий, который эффективно работает, потому что там мотивированные люди.

Изначально репертуар строился на уже запланированных документальных проектах и на двух спектаклях Ивана Вырыпаева, который только что вместе со своим театром переехал в Москву. Потом Иван поставил «Кислород». Было много промежуточных документальных проектов — спектакль мог и не случиться, но и сам материал, и его первое представление уже вызывали интерес. Так сформировался репертуар: один из первых спектаклей — «Первый мужчина» по пьесе Елены Исаевой, быстро вошли в репертуар «Большая жрачка», «Преступления страсти», первый наш проект в тюрьме, дальше «Война молдаван за картонную коробку». Раз в год-два у нас появлялся один впечатляющий документальный проект. Еще было направление, которое сейчас менее актуально, — новые пьесы для новой сцены. Тогда современную драматургию мало ставили в театрах, а нам хотелось, чтобы после любимовских читок появлялись спектакли. Мы первые поставили «Экспонаты» Вячеслава Дурненкова, «Убийцу» Александра Молчанова — эти пьесы потом разошлись по театрам. Документальный спектакль — это трудоемкий процесс. «Алконовеллы» Любови Мульменко и Валерии Сурковой, несмотря на, казалось бы, самоигральный материал, сочинялись два года.

— А как выстраивается структура? Ведь, если ты собирал материал, тебе всего жалко?

— В этом и проявляется драматург. Должно быть чутье структуры. Драматург — это тот, кто видит здание в целом. Видит, что этот балкончик, например, пусть он очень красивый, с золотыми загогулинками, здесь не нужен. На помощь приходят актерские техники, этюды; актеры становятся соавторами спектакля.

— Почему вы взялись за историю Магнитского?

— Мы взялись за эту историю, когда прошло несколько месяцев после его гибели. И в общественном пространстве было затишье. Я потом не раз читала в прессе, что наш спектакль, ставший новостью в топе «Яндекса», способствовал новому всплеску интереса к этому делу.

Мне стало интересно, что речь не о политическом деятеле, не о герое, а об обычном человеке, который работал в сфере, связанной с деньгами, компромиссами. Просто хороший парень, прекрасный семьянин, отличный сын, позитивный человек, не оппозиционер. Фактически он угодил в кино «Чужой против Хищника». С одной стороны, огромная корпорация, с другой — силовики, он стал заложником этой ситуации. Чем больше на него давили, тем крепче он был. История про то, как обычный человек становится героем. Это как в повести Василя Быкова «Сотников» — ты не знаешь, как поведешь себя, когда на тебя надавят. За время работы над спектаклем «Час восемнадцать» я многое узнала, познакомилась с людьми, с волонтерами. Для меня это история про человека, которого не могли сломать. Вся система давила, но не сломала.

За время работы над спектаклем «Час восемнадцать» я многое узнала, познакомилась с людьми, с волонтерами. Для меня эта история про человека, которого не могли сломать. Вся система давила, но не сломала

— Как возникла форма суда в спектакле?

— Форму — суд, которого не было, — продиктовал материал. Изначально мы придумывали другую структуру, но актер, который должен был играть Магнитского, не смог участвовать. Тогда я прочитала интервью с матерью Магнитского, с Натальей Николаевной, в котором она обвиняет судью, участников этого дела. Она говорит о том, что сын не дожил до праведного суда.

— Как собирался материал?

— В отличие от других проектов тут многие начинали с того, что просили выключить диктофон, а если давали записывать, то на условиях анонимности. Нас было трое — я, Настя Патлай, Зося Родкевич, еще Катя Бондаренко помогала. После интервью мы восстанавливали текст по памяти, обменивались. Конечно, людям страшно рассказывать про прайс в тюрьме, например. Но, когда мы делали вторую часть спектакля, какие-то люди из этой системы приходили и говорили: я ушел из системы, я готов дать интервью. Спектакль задевает: на одном показе в первом ряду сидели две девушки и плакали — думаю, они плакали о чем-то своем. У нас в стране очень много людей, связанных с тюрьмой.

— Вызывал ли спектакль непредсказуемую реакцию?

— Часто. Однажды мы играли в Питере, и девушка из первого ряда сказала, что ей совершенно не жалко Магнитского, что она на стороне тех, кого мы обвиняем. Она сообщила нам, например, что клятва Гиппократа на сегодняшний день не обязательна для российского врача. Большинство зрителей подумало, что это подсадная утка. Часто обсуждение выглядит как часть спектакля. Правозащитница Людмила Алексеева вступила в диалог с актерами во время спектакля. Ирина Вилкова, играющая тюремного врача, говорит: «Что же, с нас теперь погоны снимут?» Алексеева ответила: «А зачем вам погоны, в поликлинику идите работать!» На что Ирина парировала: «А надбавки, а льготы?!» Бывают спонтанные реакции.

— А почему решили делать вторую часть?

— Вторая часть задумывалась как гиньоль — суд над мертвецом. Сейчас все довольно мрачно — Магнитского признали виновным и все меньше надежд на реформу судебной системы. Сейчас мы делаем еще один проект на эту тему — «Песни нашей тюрьмы». Он не про резонансных заключенных, он про простых людей. Это люди, про которых не пишет пресса. Весной мы собираемся сделать второй вариант старого спектакля Варвары Фаэр «Преступления страсти». К нам в театр ходят зрительницы, которые участвовали когда-то в нашем семинаре, в тюремном проекте. Интересно, что те, кто прошел через театр, больше не совершил преступлений, хотя это были рецидивистки. Театр — мощное средство реабилитации.