«Революция может начаться из-за плохо сваренного супа»

Спектакли Константина Богомолова — всегда повод для полемики, по своим масштабам выходящей за рамки профессионального сообщества. Яркая форма, провокация как театральный прием, злободневные аллюзии, свободное жонглирование классическими текстами — характерные черты театра Богомолова. «Лир», «Год, когда я не родился», «Идеальный муж» — в каждом новом спектакле Богомолов исследует современную российскую реальность, ее исторические причины и ищет адекватную форму театрального разговора. Константин Богомолов рассказал о том, какой театр ему интересен, в каких взаимоотношениях находится современная сцена с залом и какого способа существования добивается от актеров.

  • «Идеальный муж», МХТ им. Чехова. Фотография Екатерина Цветкова

  • «Идеальный муж», МХТ им. Чехова. Фотография Екатерина Цветкова

— Что вам интересно в театре как режиссеру и как зрителю?

— Интересен способ разговора. Не темы. Темы всегда одни и те же: жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос в том, как выйти в четвертое измерение, и этот выход лежит в области формы. Ты смотришь спектакль и не понимаешь, как это сделано, тебя магнетизирует именно форма происходящего. Как зритель я хочу не понимать, как это сделано. Как режиссер я хочу вырваться за границу того, что умею. Театр не может реализовывать какую-то цель. Его цель всегда непредсказуема, она формируется самим зрелищем. Сделать спектакль с конкретной, утилитарной целью невозможно, если это только не социальная акция, например, или чистая коммерция.

— Но театр — это ведь еще и общественный институт… Известны случаи, когда революции начинались в театре…

— По теории вероятностей может случиться что угодно. В какой-то момент многотысячелетней истории революция может начаться по причине зрелища, а может — из-за плохо сваренного супа. Это же не означает, что суп непосредственно влияет на общественную жизнь. Связь театра и общества проходит через человека, который театр делает. Театр рождает человек, который обладает собственной энергией, собственным видением. Он может говорить о социальной проблематике, о политике, о своих душевных метаниях, об НЛО.

— Но ведь еще недавно театр почти не говорил о социальных проблемах, только о вечном…

— Появилось гражданское общество, часть которого — режиссеры, актеры, драматурги. Если в этой волне не было бы талантливых вещей, вроде «Пластилина», не возникло бы тренда. Источник нового тренда, новой философии — всегда конкретный человек, который делает конкретную талантливую вещь. Социальность важна. Но поиск нового театра происходит по линии формы. Я придерживаюсь уайльдовской формулы: сначала Тернер с его картинами, а потом все говорят — посмотрите на эти тернеровские лондонские закаты. Сначала Тургенев с его девушками, а потом их замечают и в жизни — тургеневских девушек. То есть возникает художественный образ, который завоевывает людей и заставляет их смотреть на эти же вещи таким же взглядом.

В какой-то момент многотысячелетней истории революция может начаться по причине зрелища, а может — из-за плохо сваренного супа. Это же не означает, что суп непосредственно влияет на общественную жизнь.

— Что происходит в области театральной формы в последние годы?

— Не могу сказать, что меня что-то перетряхнуло за последние годы.

— Театр это обман?

— Да. И еще. Я всегда говорю актерам, что театр — это воспоминание. Ты проживаешь сон очень эмоционально, но, когда пытаешься его пересказать, ты врешь, искажаешь, мучительно осознавая невозможность адекватно передать ощущения сна. История, которую мы рассказываем на сцене, это сон, который по определению нельзя рассказать. Это просто надо признать. Не надо делать вид, что история таковой и была. Можно быть эмоциональным на сцене, но это эмоциональность воспоминаний, а не проживание. Это порождает особенную актерскую технику, которой я обучаю своих артистов. Эта техника требует определенной дистанции с залом, с историей. Я веду с актерами долгие теоретические беседы, пытаясь изменить их понимание театра, ввожу в свою веру и требую работать только по моей технологии.

— Возможно ли сейчас рассказать простую, связную историю?

— Я уверен, что примитивный сюжет сегодня очень действенен, что доказывают, кстати, фильмы Тарантино или Триера. Сюжетность примитивного свойства как основа, как крючок, на который ловится зритель, сейчас процветает. Ближайшее десятилетие в театре, мне кажется, будет связано с сюжетностью. Сюжетность нельзя убить.

— Раньше театр претендовал на роль мессии…

— Это в прошлом. Театр — это просто высказывание индивидуальности, как любое другое искусство. Актеры — часть этого высказывания. Конечно, любая попытка художественного высказывания претендует на универсальность, степень этой универсальности зависит от талантливости. Я всегда говорю артистам: люди, пришедшие в зал, заплатили деньги, чтобы поприсутствовать. Не для того, чтобы вы их ублажали. В храме служба будет идти независимо от того, пришли люди, ушли. Театр в формальном смысле — та же служба. Люди приходят поприсутствовать, а получили ли они месседж — зависит и от степени заразительности и талантливости зрелища, и, в равной степени, от изощренности ума зрителя. Артист должен выходить с этим ощущением, остальное — забота режиссера.

— Можно ли театр делить на интеллектуальный и эмоциональный?

Есть чувствительность сердца, а есть чувствительность мозга, что, может быть, важнее. Я могу испытать эмоциональный катарсис от интеллектуального открытия.

— Развитый интеллект — это важно. Если ты все время ешь дешевую колбасу и никакой другой не пробовал, то для тебя она самая вкусная. А если перепробовал разные, это иное. Иная требовательность. Это и есть насмотренность и начитанность. Есть чувствительность сердца, а есть чувствительность мозга, что, может быть, важнее. Я могу испытать эмоциональный катарсис от интеллектуального открытия. Например, ты идешь по улице, подходит нищий, рассказывает душещипательную историю, ты даешь ему рубль. На следующий день подходит другой, рассказывает ту же историю, ты даешь, но уже меньше тронут. А на десятый раз ты понимаешь, что тебя обманывают. Ты перестаешь реагировать, потому что ты стал опытнее. Ты не стал черствее, ты просто стал умнее.

— Актер должен быть интересной личностью?

— Да, актер должен быть личностью, должен быть образован, быть сложным. Что, конечно, не отменяет необходимости таланта.