«Количество возможно­стей не имеет значения»

У Марата Гацалова — три «Маски»: в 2011 году поставленные в далеком Прокопьевске «Экспонаты» принесли Приз критики, в 2013-м «Август: Графство Осейдж» новосибирского театра «Глобус» получил награду за лучшую работу режиссера. Началом же был Специальный приз жюри 2010 года, полученный молодым режиссером за ключевой для российской «новой драмы» спектакль «Жизнь удалась». Режиссер, худрук «Александринки-2» Марат Гацалов — о городе угольщиков Прокопьевске, способе работы с актерами, исповедальном существовании и школе «петелька-крючочек».

  • «Жизнь удалась», Театр.doc и Центр драматургии и режиссуры, Москва. Фотограф Владимир Виноградов

  • «Экспонаты», Драматический театр, Прокопьевск

  • «Экспонаты», Драматический театр, Прокопьевск

  • «Август: Графство Осейдж», Театр «Глобус», Новосибирск. Фотограф Виктор Дмитриев

  • «Август: Графство Осейдж», Театр «Глобус», Новосибирск. Фотограф Виктор Дмитриев

— Какое было первое впечатление от Прокопьевска?

— Я приехал в Прокопьевск ставить пьесу, название которой уже сейчас не вспомню. Ехал в неизвестный театр, не зная ни труппы, ничего. Понятно, это такой сложный город, который построен на месте разработки месторождений. В 90-х, когда началась история с приватизацией, многие потеряли работу; если же она и есть, то заказчик диктует зарплату, а цены там почти московские. Довольно тяжелый город: когда в него въезжаешь, впечатление жуткое — встречается сталинский ампир, но пошарпанный либо выкрашенный в дикий розовый цвет. Все в угле. В городе 230 тысяч жителей, а театр при этом на 600 мест — то есть довольно крупный, с большой сценой. И что бы на ней ни шло, нет заполняемости, если только это не концерты приезжих звезд. Люди готовы по 1000 рублей платить за билеты, но не ходят на спектакли своего родного театра за 100. Есть предубеждение — вроде как наше не может быть такое интересное. Я, когда приехал, ничего этого не знал.

— А как появилась идея поставить там текст Вячеслава Дурненкова?

— Так получилось, что у меня не вышло распределение по первоначальной пьесе, а труппа там небольшая, 25 человек, и я хотел отказаться и ехать домой. Но директор предложила мне вариант пьесы, и я взял пьесу «Экспонаты», в которой участвовала вся труппа и еще студенты. Часть труппы сразу отказалась, потому что в пьесе есть ненормативная лексика. Один артист встал и сказал: «Может, мы еще и насрем на сцене?» А части людей было интересно — и это случилось только после очень подробного разговора о тексте и истории его создания, потому что сначала они его не считали. В итоге собралась группа, которой это было очень интересно. Мне было нужно придумать новое пространство, и это произошло моментально, за один день.

— То есть сюжет пьесы, где «москвичи» приезжают в маленький городок и используют местных жителей как музейные экспонаты, отчасти совпал с самоощущением прокопьевских артистов?

Актеры были сами выставочными экспонатами. Ничего великого мы там не делали — работали по той прекрасной школе «петелька-крючочек», которая по-прежнему актуальна

— Они ощущали отношение к себе как к провинции, которую просто используют — и это сходилось с пьесой. Они и мне говорили: «Ну вы такой приехали». Я говорю: «Почему? Я ж собираюсь здесь остаться и работать». Но их так уже жизнь научила относиться к приезжим.

 — Как методологически делался спектакль?

— Важно было сбить настройку — они привыкли на сцене существовать определенным образом. Поэтому, прежде чем выйти на сцену, были бесконечные тренинги, этюды. Важно было их аутентичность поместить в пространство современного музея. И они, по сути дела, были сами выставочными экспонатами — такое было решение. Только предельно исповедальное существование и искренность побеждали эту формальность. Ничего великого мы там не делали — работали по той прекрасной школе «петелька-крючочек», которая по-прежнему актуальна.

— А как отличалось это от вашего с Михаилом Угаровым способа работы над «Жизнь удалась»?

— По форме это довольно просто: пять артистов, пять стульев и спектакль как бы в жанре читки. Но технология там была довольно сложная, и очень хорошие московские артисты работали долго, чтобы в нее попасть. Мы видим на сцене артистов, которые выходят на сцену и как бы рассказывают нам историю. Постепенно, по движению нарратива из точки А в точку Б, они приближают к себе персонажа, но на самом деле не идентифицируют себя с ним. Дальше нужно было выстроить довольно сложную систему взаимоотношений между тремя вещами: актером-человеком, актером-рассказчиком и самим персонажем. Два месяца, репетируя по 10 часов в день, мы занимались выстраиванием этой технологии на каждом миллиметре пьесы. Вот эта партитура сближений и расхождений, которая у каждого была своя, в итоге сходилась в одну точку, и спектакль возвращался в читку.

Мы пробовали репетировать просто, по-бытовому, но это было ужасно. В теле пьесы, это уже не новость, но на тот момент не было очевидностью, неразделима история прямой речи и ремарок автора. Это единое полотно текста. Вот потому и выбран был такой игровой режим существования.

— Как будет строиться жизнь в «Александринке-2»? Чего вы хотите добиться здесь, в пространстве с такими колоссальными возможностями?

— Вопрос самый главный сегодня — не что, а как. Мне бы хотелось сделать ставку на поиск нового театрального языка — через глубокое погружение, теоретическую рефлексию и интегрированность всех направлений. То есть в идеале это должно стать контекстом, собирая в котором знание, мы сможем понять, как соединяются музыка, хореография, театр и медиа — не технически, а синтетически.

Я, в принципе, понимаю, почему в 50-е, когда гремела идея синтеза, Гротовский говорил, что театр должен убрать все лишнее и оставить главное — артиста. Этот путь сегодня тоже возможен — но это вопрос режиссера и индивидуальности. Мы не утверждаем, что должна быть только междисциплинарность. Наша мечта и задача — лабораторно и по-разному развивать язык театра. Главное — понимаешь ли ты, куда хочешь «сходить», как говорили мои педагоги.

Я работал в «Театр.doc», в Прокопьевске, сейчас здесь, на территории, где многое возможно. И для меня количество возможностей не имеет никакого значения, честно. Здесь есть тридцать фонарей, а там только два — это, конечно, важные вещи. Но когда у тебя нет этих средств, ты чуть иначе мыслишь. Вопрос главный — обеспечены эти возможности идеей или нет.