«Художник — всегда физиология»

В 2012 году величайший театральный художник Эдуард Кочергин был награжден премией «За выдающийся вклад в развитие театрального искусства». Соавтор Георгия Товстоногова и Льва Додина, ученик Николая Акимова, определявший эстетику российского театра в течение нескольких десятилетий, писатель и теоретик формалистского искусства — о роли художника в театре, форме и содержании и о свободе в профессии

— Чем для вас отличается театр «великого прошлого» от того, что вы видите и делаете сегодня?

— Работали тогда и сейчас работаем. Мне повезло: я попал в промежуток времени для театра замечательный. Режиссура была очень хорошей школы, строила театр на актерах, без силовых приемов, что мне, честно говоря, симпатично. Сейчас все изменилось: много появилось так называемого коммерческого театра, режиссеры ушли, меньше стало интересных актерских театров. У нас в Питере замечательным актерским театром с гениальным режиссером, который создавал артистов и воспитывал их, был театр Товстоногова. Он не отвергал форму — и я в театре появился благодаря тому, что его это интересовало.

— А изменился сам способ работы режиссера с художником?

— Сейчас, к сожалению, у режиссера к художнику чисто потребительский интерес. Нужно сделать машинку, которая обеспечит движение спектакля. Об идеях драматургических не говорится — и уж тем более о том, что было главным для Товстоногова: с какими мыслями должен выйти зритель из зала. Художник обязан был считаться с театром, который создал Товстоногов, но свобода была полная — это я предлагал режиссеру визуальное решение по его идейным кодам.

Я тип опытный, могу приспособиться к кому угодно. Работал замечательно с Додиным на его подъеме. Работал с очень многими режиссерами: и с нашими, и с американцами, канадцами и французами, немцами. Могу сделать оформление в любых стилевых поворотах — это профессия. Важно, чтобы моя работа соединялась с режиссурой, драматургией и актерским исполнением — чтобы это все было цельным продуктом театра.

— Есть ли у вас предпочтения в смысле фактур и типа сценической среды?

Товстоногов пробовал что-то переставлять в моей декорации — у него ничего не получилось. Потом звал меня: «Эдик, что мне делать?» И я говорил: «Поставьте на место». Иначе никак

— Я делал и живописные декорации, и конструктивные, и фактурные — всякое делал. У меня были «Дачники» в БДТ — пример так называемой красивой среды. В ней персонажи «плавали, как рыбки в аквариуме» — это была задача Товстоногова. «История лошади» — тоже среда, но совершенно другая, ты ее понимал не сразу, в процессе понимание возникало. Или был спектакль «Дворянское гнездо» — абсолютная живопись, но сделанная современно. На структуре, которая при перемене света работала на режиссуру. Если светить боковым светом — так мы делали в моменты драматического напряжения, — живопись исчезала, а появлялась зыбкая инфернальная среда. Оформление спектакля «Тихий Дон» соединяло и фактурные, и живописные приемы. Овечьи, козлиные шкуры с длинным мехом были подписаны текстильными красками — смотрелось это как высохшая трава. Сам Дон был сделан из отчеканенного металла.

— Что такое сегодня профессионализм художника?

— Необходимо знать категории профессии. Владеть школой. Уметь скомпоновать декорацию так, чтобы каждая часть была на своем месте и чтобы было невозможно поменять части местами, не нарушив целого. Товстоногов пробовал что-то переставлять в моей декорации — у него ничего не получилось. Потом звал меня: «Эдик, что мне делать?» И я говорил: «Поставьте на место». Иначе никак.

Я ремесленник, меня интересуют конкретные умения. А современное и несовременное — не категории. Есть подлинное искусство — не важно, левое или правое, — а есть неискусство. Вот что я понимаю. Я не против компьютерного исполнения, но компьютер исключает физиологию. А художник — всегда физиология.

— Как вы воспитываете своих учеников?

— Я никого никогда не воспитывал в идейном смысле. Совдепия погорела на идейности, а ремесло и технологию разрушали.

Я за свободу в профессии. Когда шуруют безвкусицу, причем не понимая, что делают, — я против. Не могут отличить вкусовые вещи, нет чутья и образоваловки. Свобода в рамках культуры — это нормально, а иначе это просто хулиганство.